banki23.ru
Карта сайта | Сделать стартовой страницей | Добавить в избранное Суббота, 25 Ноября 2017, 10:53


Интервью

Фальсификации не нужны.

[ 21.10.2010 ]


Политическая культура в России державническая, власть суперпрезидентская, демократия имеет формат плебисцитарной, и фальсификации результатов голосования не нужны, утверждает глава ВЦИОМ Валерий Федоров в новой книге «Русский выбор. // Евгения Новикова, «Эксперт Online», 8 октября 2010 года

Введение в теорию электорального поведения россиян». Как рассказал автор Эксперту Online, нынешнее положение вещей остро востребовано российским обществом, где большинство граждан чувствуют себя «слабыми, незащищенными, уязвимыми».

– Валерий, ваша книга об электоральном поведении россиян. Почему нужно выделять русскую специфику, почему зарубежный опыт не дает возможность объяснить поведение избирателей на выборах?

– Любой историк, культуролог, философ, который сталкивается с необходимостью исследовать Россию, тут же упирается в эту самую «российскую специфику». Законы, по которым он привык жить и думать, что они незыблемо работают, здесь работают как-то не так или вообще не работают. И это происходит на протяжении многих столетий. Поиски причин и корней этой русской специфики, эмпирически ощущаемой сразу, как только пересекаешь границы нашей Родины, продолжаются. Кто-то считает, что они в татарском иге, кто-то говорит об уникальной истории формирования сначала варяжско-русского, а затем московского государства, кто-то предпочитает искать их в «загадочной славянской душе». Версий масса, но все они схватывают одно очень важное явление: как бы близко наша цивилизация ни соприкасалась с западноевропейской, какими бы тесными узами ни была с ней связана, насколько бы франкофонской или американолюбивой ни была наша элита, все-таки мы другие, не такие, как они, и никогда такими не будем. Совершенно не случайно то, что институты, отлично работающие у себя на родине, будучи погруженными в нашу социальную среду, изменяются до неузнаваемости, а закономерности, выявленные западными общественными науками на материале западных обществ, у нас работают совершенно не так или вообще не работают.

– В чем именно проявляются национальные особенности россиян?

– Возьмем недавнюю ситуацию 2007–2008 годов, связанную с окончанием второго президентского срока Владимира Путина. Вся страна была в панике: что же будет с Родиной и с нами? В обществе были очень тревожные настроения, что подтверждается данными соцопросов. Мы спрашивали, чего боятся респонденты. В 2007–2008 годах резко выросли опасения хаоса, драки в верхах, возможного развала страны из-за конфликта за высшую власть. То есть конкуренция за власть, которая на Западе считается нормальным явлением и даже движущей силой развития, у нас воспринимается как очень опасная и разрушительная, вредная для страны и ее граждан. Но что же делать? У Путина заканчивался срок, легитимного способа остаться у власти не просматривалось. Либо нужно менять конституцию под конкретного человека, либо отдаваться на волю волн, то есть избирать нового правителя, что страшно и опасно, потому что нет никакой уверенности, что новый будет лучше, чем старый. Элита делает свои ставки, а страна замирает… Но как только кандидатом выдвигается Медведев, то есть Путин его предлагает и рекомендует, страна облегченно выдыхает. Решение найдено. И никакой конкуренции не нужно! В западной политической культуре такое решение воспринимается как отказ от демократии, как ее крах, страна катится в тартарары и прочее. В нашей политической культуре, наоборот, преемничество стало долгожданной гарантией того, что мы не свалимся в очередную «катастройку», что достигнутый минимальный уровень стабильности, предсказуемости, свободы отдельно взятого человека в своем мирке сохранится, не будет взорван новым политическим раздраем. Предопределенность выбора, общенациональный консенсус по фигуре преемника в западной культуре трактуется скорее негативно, но для нас это наиболее органичный и всех устраивающий вариант развития событий.

– Ясно, значит, по вашему мнению, наш народ требует одного правителя и добровольно отказывается от свободного выбора?

– Конечно, нет. В любой культуре заложены разнообразные начала, но они актуализируются попеременно под воздействием исторической динамики, разного рода внешних и внутренних вызовов. У нас была в большей чести политическая конкуренция и прочие неотъемлемые части западного образа жизни в 1980−е годы: все думали, что только они нас и спасут, когда мы сломаем коммунистический строй, утвердим свободу и частную собственность и будем процветать. Но 90−е годы нам показали, что может принести конкуренция в нашей реальной жизни. Все ужаснулись конкуренции бандитской, олигархической и прочей, которая явила нам свой «звериный оскал». Ведь конкуренция – это удел сильных, а мы, в своей массе, чувствуем себя сегодня слабыми, незащищенными, уязвимыми. Для такого человека свобода – это не возможность, а угроза, не шанс, а опасность.

То, что мы сейчас видим – это бегство от свободы, от чрезмерной и неосвоенной, неподъемной для большинства из нас свободы. Свобода рядилась в белые одежды, когда мы все были советским «средним классом». Мы тогда думали, что хуже, чем при коммунистах, быть не может. Но на практике 90−х выяснилось, что может! И не просто хуже, а гораздо хуже. Поэтому раньше мы на перемены надеялись, а сейчас их боимся. Раньше придумывали, как именно поменять страну, а сейчас просчитываем, как сохранить собственный образ жизни вопреки переменам, идущим извне и от власти.

– Итак, политическая культура, по-вашему, у нас державническая, власть суперпрезидентская, демократия имеет формат плебисцитарной, то есть вместо выборов мы голосуем в поддержку курса. В рамках такой системы, как вы утверждаете, на выборах даже и фальсификации не нужны. Почему? Все 100%−но голосуют за лидера и в поддержку?

– Математик Сергей Шпилько, весьма оппозиционно настроенный к власти, провел исследование президентских выборов 2008 года и пришел к выводу, что Медведев на них набрал меньше, чем показал ЦИК. Насколько меньше? На 8%. Предположим на минуту, что это правда. Если он набрал, по данным ЦИК, 71%, то по Шпилько – 63%. Меняет ли это дело? Если и меняет, то несильно – все равно чистая победа в первом туре. Нужны для такой победы фальсификации? Не нужны, потому что выбора на таких выборах не происходит, выбор реализуется раньше, в рамках специфической российской процедуры «распознавания лидера и консолидации вокруг него». Народ определяет лидера еще ДО выборов, а на выборах лишь легитимирует его, подтверждает свое доверие ему. Последними конкурентными были выборы 1996 года, и совсем не случайно то, что их результаты в наибольшей степени подверглись фальсификации. А на президентских выборах 2000−го, 2004−го и 2008 годов выбор был предрешен, реальной конкуренции не было, поэтому и отсутствовала всякая нужда в фальсификации. Тот, кто в таких обстоятельствах все-таки пытается подтасовать выборы, – дурак, а тот, кто объясняет победы Медведева и Путина «приписками», – обманщик.

– Раз все определено еще до голосования и вся процедура – лишь референдум о доверии, то есть ли вообще смысл ходить на выборы разного уровня, федеральные, местные?

– Плебисцитарный характер голосования работает только на федеральном уровне. Поэтому совершенно не удивительны случаи, когда в одном и том же городе на федеральных выборах побеждают Медведев и ЕР, а на выборах мэра «партию власти» с грохотом прокатывают. Ведь плебисцит – это голосование о доверии центральной власти. Сейчас у нас не одна фигура, а две, но харизма одного распространяется на второго. И они воспринимаются как два человека в одной лодке. К ним примыкает ЕР, которая раньше воспринималась как партия Путина, не имела собственного значения. Теперь она правящая партия на протяжении уже долгого времени, почти все губернаторы в нее вступили, она на всех каналах, у нее контрольный пакет в думе – в общем, партия приобрела уже и собственный вес, и смысл. Это «главная партия», и она тоже важный институт стабильности. ЕР, Медведев и Путин – три составные части нашей властной коалиции и три опоры нашей политической стабильности.

Но если мы говорим о выборах в заксобрания, выборы мэров, плебисцитарный характер исчезает. Люди видят конкретного кандидата, который может быть единороссом или справедливороссом, но он не является фигурой, олицетворяющей стабильность. Наоборот, к нему предъявляют конкретные требования, которым он часто не соответствует. У нас уровень доверия муниципальной власти меньше, чем региональной, а региональной меньше, чем федеральной. И основные приписки, основные резонансные скандалы по поводу чистоты выборов именно поэтому происходят в основном на местном уровне: Воскресенск, Жуковский, Дербент и т.п. Там выборы остро конкуренты, и там чаще всего и происходит злоупотребление админресурсом. Вот, например, сейчас в Самаре, где мэр – эсер Тархов, он его чрезвычайно активно использует. А четыре года назад его же использовал единоросс Лиманский. Тогда не помогло. Думаю, не поможет и сейчас.

– А хорошо или плохо, что у нас плебисцитарная модель?

– Мне тоже больше нравится модель конкурентная, но пока она для нас труднодостижимый идеал. Плебисцитарная модель – наследие провала, черной ямы 90−х годов, когда мы на многое замахнулись, но крупно просчитались и провалились. Прорваться к высотам демократии не удалось. Шанс был, но небольшой. Если бы он реализовался, то, я уверен, наша политическая культура резко изменилась бы. Опыт успеха, так же как и опыт провала, очень важен – он формирует личный взгляд значительной массы людей, а эти взгляды даже потом передаются следующему поколению на какое-то время, пока не произойдет еще какое-то крупное событие, которое может развернуть все в противоположную сторону. Мы провалили «прыжок в демократию», все поставив на это и практически все потеряв.

– Что мы потеряли, как вы считаете?

– Веру и энтузиазм. И в результате произошел «откат» к предыдущей, казалось бы давно уничтоженной, вытравленной матрице, к архаическим стереотипам. Был царь-батюшка, потом генсек, сейчас президент. Раньше выборов не было в Российской империи, в СССР выборы были сугубо ритуальные, сейчас есть конкуренция, но такая, что все партии равны, но одна «равнее других», и это для большинства людей не плохо, а нормально, поскольку дает какую-то опору в жизни, основание не бояться завтрашнего дня, а то и надежду, что завтра будет лучше, чем сегодня.

– Вера в самого себя исчезает?

– У нас люди в себя очень мало верят и очень мало доверяют кому бы то ни было. Человек рассчитывает только на себя, потому что больше не на кого. И круг тех, на кого он может положиться, очень узок. Мы не доверяем власти, выборам, банкам, торговле, соседям… Это огромная проблема, и для экономики в том числе. Если не доверяешь, то не берешь кредит или не даешь его, не несешь деньги в банки. Хотя сегодня доверяем чуть больше, чем десять лет назад, и это результат целенаправленной политики властей в последнее десятилетие. Ведь в 2008 году, несмотря на крах целого ряда банков, ни один вкладчик не потерял сбережения, работает система страхования вкладов, безработицы у нас, по большому счету, нет. Даже кризис 2008 года, как показывают исследования наших коллег из ЦИРКОНа, был для большей части россиян сугубо информационным феноменом – в их собственной жизни из-за кризиса практически ничего не поменялось.

Одна из причин роста доверия – общая стабилизация жизни. Мы разобрались в некоторых правилах. В 90−е годы с правилами было разобраться сложно. Никто не мог нащупать границы своей свободы. А в 2000−х мы их нащупали. Огромное завоевание путинской эпохи в том, что люди поняли, как жить и что нужно делать, каковы законы и правила игры. Мы знаем, как устроено общество (хотя и считаем, что устроено оно несправедливо). Мы знаем, что существует государство (раньше его существование было под большим вопросом) и это государство сильное, хотя и неумелое и несовременное. И такое знание дает огромный импульс для развития. Это должно привести к сдвигам и в политической культуре. Но только через определенное время и в случае активных усилий по воспитанию активистской, гражданской политической культуры.

– И кто же будет этим заниматься? Эта роль отводится интеллигенции?

– Роли у нее никакой нет, поскольку нет уже и самой интеллигенции, ее раздавили гайдаровские реформы. Поэтому будем говорить о самых наших ресурсных, самых образованных и самых европеизированных слоях. У них налицо абсолютное нежелание что-то самостоятельно делать, а тем более сотрудничать с властью или хотя бы с самыми высшими ее инстанциями, которые демонстрируют готовность к такому сотрудничеству, чтобы изменить ситуацию. Налицо недовольство, ворчание, зудение на тему «пора собирать чемоданы и валить». Все это очень популярно уже полтора десятка лет. Они не актеры, но зрители в нашем политическом театре, и стремления стать актерами не демонстрируют. Поэтому власть на них всерьез и не реагирует. Ее интересуют прежде всего более массовые и более активные в политическом смысле группы и слои – пенсионеры, бюджетники, селяне, рабочие.

Ну а те группы, у которых все вроде бы в порядке, зачастую не связывают свои перспективы с перспективами страны в целом. И часто люди из этой среды не просто ворчат, а принимают решение уехать, аргументируя это «недостаточной безопасностью», «идиотизмом системы» и прочим. Волна эмиграции 90−х годов закончилась, это была эмиграция от нищеты, криминала, безысходности. Сегодня все не так мрачно, но все равно люди эмигрируют – от рейдерства, от коррупции, от бытового и эстетического дискомфорта, от недореализованности, от опасения за судьбу детей, наконец. Бегут за границу, поскольку тут не могут пробить головой социальный или экономический потолок, который создали местные власти тем, кто с ними «не в доле». Есть и те, кто бежит от невостребованности в профессиональном плане: общеизвестно, что наша экономика и система управления не предъявляют спроса на инновации, зато спрос на них на мировом рынке огромен и «разность потенциалов» естественно тянет талантливых и энергичных туда, где их ждут и зовут.

Задача нынешней власти – найти интерфейс с теми группами, на которые можно опереться в процессе модернизации, не оттолкнув от себя тех, кто образует голосующее большинство. Это сложно не только с позиций политической комбинаторики, но и исторической культурологи, ведь в России образованному человеку быть в оппозиции к власти, гневно отвергать все ее шаги навстречу как гнилые и недостаточные уступки – национальная традиция. В ее изменении, насколько видится, и состоит важнейшая задача инициатора модернизации Медведева.

– Но наша нынешняя политическая верхушка – тандем. Премьер, обладающий архибольшой властью, президент, стремящийся в последнее время обозначить свои акценты, – эта структура, особенно накануне выборов, не имеет ли изъянов? Не заложен ли в ней потенциальный конфликт? Сколько угодно можно рассуждать о том, кто с кем дружит и кому с кем комфортно работать, – ситуация предстоящих выборов может казаться очень сложной и решающей для сохранения стабильности дуумвирата. За Путиным – Единая Россия, у Медведева партии нет.

– У Медведева тоже ЕР, он недавно заявил, что ЕР – это партия модернизации. А инициаторы создания медведевской партии, такие как Юргенс и Гонтмахер, недавно сообщили, что пришли к выводу: вместо партстроительства с нуля нужно использовать в интересах Медведева «Единую Россию».

– У него не было времени создать свою партию?

– Думаю, у него не было серьезного желания это сделать.

– Возможно, он рассматривал имеющиеся варианты?

– Либеральные советники Медведева рекомендовали ему создать свою партию, но убедить не удалось. Я думаю, президент верно оценил риски такого проекта. В случае его реализации мы действительно могли бы перейти к двухпартийной системе через какое-то время, но это требует совершенно другого типа политической культуры. Япония к двухпартийной системе шла полвека, Мексика – 60 лет. Не факт, что наша политическая культура и наш политический класс готовы к такой системе, потому что работать в ней существенно сложнее, чем в нынешней, полуторапартийной, где одна партия главная и только ей принадлежит власть, а остальные – статисты, претендующие лишь на крошки со стола. Система двухпартийная требует не просто высококлассных политических менеджеров (они у нас как раз есть), но и большого числа ответственных публичных политиков, готовых играть «по правилам», но при этом соревноваться всерьез. Главное в двухпартийной системе не отличие одной партии от другой, а их сходство. Только при условии наличия большого числа соприкосновений по базовым пунктам повестки дня, системности обеих партий, их прочной укорененности в элитах может реализоваться смена правящей партии через выборы. Пока мы до этого явно не доросли. Помните советский анекдот: «Почему у нас однопартийная система? – Потому что вторую партию народ не прокормит». Пока, действительно, не прокормит, в стране страшный дефицит вменяемых публичных политиков. Аксакалы 90−х годов доживают свой век, новая же поросль в тени великих политиков подрастает медленно.

– Из каких ресурсов можно сформировать новую партию?

– Ну, было бы желание, а кадры найдутся. Всегда при формировании новой партии берется то, что в наличии. Даже сама «Единая Россия» сформировалась из крайне разношерстного, слепленного на скорую руку за пару месяцев блока «Единство» и ОВР. Но в случае, если партия превращается в серьезную системную силу, маргиналы из нее быстро вымываются, им на смену приходят системные политики. Пока наши «системщики» не спешат в новую партию, страхуются, требуют гарантии серьезности проекта. Мы же видим скорее торговлю брендом «второй партии», чаще всего в таком качестве себя пытаются подать эсеры. Получается плохо. На мой взгляд, двухпартийный проект в этом политическом цикле нереализуем. Более перспективно развивать внутрипартийную конкуренцию в ЕР, легализуя ее и вводя в приемлемые, неразрушительные формы.

– Что значит, «более перспективно»? Вряд ли полуторапартийная система может эффективно работать…

– Может, но нужно политическую конкуренцию не убить (как в Северной Корее), а из межпартийной превратить во внутрипартийную. И сделать это очень аккуратно, чтобы она не разрушила саму партию. А то у нас любая дискуссия очень быстро переходит в раскол и откол. Дискуссионной культуры-то тоже нет, да и откуда ее взять. В ЕР попытки создания внутренних механизмов конкуренции уже предпринимаются, самая очевидная – праймериз. Если этот тренд получит продолжение, то вторая партия особо и не нужна. Потому что будет найден механизм, как элите сохранять, с одной стороны, единство, а с другой – договариваться о распределении сфер влияния во времени и пространстве, а также сменять друг друга. Такие договоренности, конечно, заключаются и сегодня, но они абсолютно не прозрачны, а поэтому высок риск их невыполнения. Чтобы вдохнуть в партию жизнь, нужно ее демократизировать, то есть позволить группам внутри нее существовать и конкурировать, при этом не подвергая сомнению единство партии и ее общую платформу. Именно такой рецепт позволял японской ЛДП просуществовать много десятилетий у власти, не теряя популярности.

– Когда, предположим, в ходе второго срока Медведев все же приступит к созданию второй партии, будет ли это означать противоречия с Путиным? Или это будет работать на укрепление дуумвирата?

– Мы не знаем, что будет с Путиным и Медведевым в 2012 году. Это главный вопрос. До его решения бессмысленно строить сценарии. Было четко сказано: мы договоримся. С одной стороны, это как минимум странно – как в демократической стране два политика договорятся и все за нас решат? С другой стороны, наша матрица общественного сознания очень позитивно на такую идею реагирует. Потому как если наверху не один, а два лидера, то обычно это кончается плохо, причем очень быстро. Мы уже два раза видели последствия конкуренции в верхах: соперничество между Горбачевым и Ельциным привело к распаду СССР, между Ельциным и Хасбулатовым – к расстрелу парламента. Поэтому все понимают, что конкуренция на самом верху – прямая дорога к очередной катастрофе, и согласны принять ту договоренность, которой достигнут эти два политика. Совсем не случайно мы в своих опросах никогда не ставим Путина и Медведева в один список кандидатов – это сломало бы, нарушило бы всю конструкцию массового восприятия тандема. Каковы на самом деле отношения внутри него, знают, разумеется, только Путин и Медведев, но люди приписывают тандему черты тесного союза двух политиков, молодого и постарше, более активного и более опытного, но из одной команды и с близким пониманием целей и задач, стоящих перед страной.

– Многие говорят, что отставка Лужкова, ситуация вокруг Химкинского леса – это проявление конфликта между Путиным и Медведевым. И запуск предвыборной кампании. Вы так считаете?

– В обществе, действительно, чувствуется определенное напряжение, и система власти проходит очередное испытание на прочность. Испытание кризисом прошло, теперь на очереди испытание модернизацией и затем новыми выборами. Очевидно, что в 2012 году государство возглавит один из членов сегодняшнего тандема. Но кто именно? Этот вопрос, думаю, будет решен примерно так, как он был решен в 2006–2007 годах. Наша элита нашла способ решить проблему преемственности, не прибегая к механизму свободных выборов. Выбор совершается популярным и авторитетным, но уходящим правителем, а народ подтверждает его. Помните, как Путин назначил в конце 2006 году двумя первыми вице-премьерами Сергея Иванова и Дмитрия Медведева? До конца 2007 года сообщество наблюдало за ними и делало ставки. А потом появился еще и Зубков в роли премьера… Наконец, в конце 2007 года Путин объявил своим преемником Медведева. Все спокойно вздохнули, потому что появилась ясность, и на выборах в марте 2008 года подтвердили свою лояльность преемнику. Могли ли люди поступить иначе? Конечно, могли, но не захотели. Рекомендации со стороны авторитетного лидера, отсутствие серьезных альтернатив и нежелание рисковать сделали свое дело.

– Но ситуация сегодня отличается как минимум в двух точках. Раньше существовало только окружение Путина, сейчас у каждого из двоих есть свое окружение. Ранее рейтинг Путина был не сопоставим с рейтингом любого из кандидатов, теперь они почти равны.

– 2012 год будет похож либо на 2004−й, либо на 2008−й, но ни в коем случае не на 1996−й. Выбор произойдет до начала официальных выборов, и сама процедура выборов будет лишь его оформлением. Немалую роль сыграют результаты думской кампании, и на окончательное решение они сильно повлияют. В общем, модель воспроизведется. Различие в том, что в одном случае действующий президент самостоятельно выбирал себе преемника, а теперь президент и премьер будут договариваться.

– Они не вступят в конфликт?

– Нет, по-видимому. Они не конфликтовали в 2008 году, когда Медведев стал президентом. Они не конфликтовали в войну с Грузией, в кризис. Даже в истории с Лужковым я вижу различие подходов, точек зрения, тактик, но не конфликт двух политиков. Путин поддержал Медведева в этом остром и болезненном вопросе, хотя сам, по всем признакам, не хотел «гнать коней».

– Возможна ли такая договоренность между Путиным и Медведевым, когда на следующий срок президентом станет Путин, а премьером Медведев, а дальше, наоборот, Путин – премьер, Медведев – президент, и так далее до бесконечности?

– Теоретически все возможно, и общество, я думаю, вполне приняло бы такой вариант, по крайней мере, в 2012 году. Но тут очень важно чувство меры и чувство момента. Мне кажется, Путину оно в высшей мере присуще. В 2007 году он не стал менять конституцию «под себя», а нашел другой, вполне легитимный и всех устроивший, выход. Он сделал выбор в пользу сложной, беспрецедентной в нашей новейшей истории тандемной системы. Я думаю, что вариант постоянной «перемены мест слагаемых», о котором вы сказали, не реализуется. Потому что у обоих наших лидеров есть чувство страны, чувство ее истории и понимание, как нужно поступать, чтобы было лучше для страны. В условиях, когда общество, его институты еще не способны выступать гарантами правильности такого выбора, остается надеяться только на самих лидеров.

Источник: www.Bankir.ru





Вклады
Кредиты
валюта

сумма

срок

пополнение

Где вы храните "мелкие" свои деньги?
в кошельке
рассовываю по карманам
в бардачке машины (или в барсетке)

Rambler's Top100